relevant to my interests

📝 Оригинальный текст записи

Сегодня хочу поделиться историей. Она произошла сегодня, но началась ещё летом 2022 года.

Вопреки внешним обстоятельствам я всё‑таки решился пройти обследование в военном госпитале. Успел буквально минута в минуту. В очереди я заметил знакомого человека в военной форме — девушку, служившую в части, с которой я начинал свой путь в армии.

Сначала я её не узнал: лицо было залито слезами, взгляд — пустой и уставший.

Немного предыстории.

Когда я только призвался, я попал в очень молодой коллектив. Многие были вчерашними студентами, кто‑то совсем юный. Тогда царила полная неразбериха: никто особо не смотрел ни на биографии, ни на навыки — нужно было просто закрыть вакантные места. Честно говоря, спустя четыре года ситуация изменилась не так уж сильно.

Коллектив был большим: молодые офицеры, простые матросы. По возрасту я был старше почти всех, кроме командира — он был примерно моего возраста. Многие приехали из других городов и сёл, и мне искренне хотелось помогать новым коллегам: с жильём, с бытом, с самыми простыми вещами. Один из них даже какое‑то время жил у меня.

Когда я освоился в работе и начал заступать на боевые дежурства, для меня стало важным знать свой состав и формировать рабочие смены. Мы все учились на ходу, но главным был результат и безопасность. Люди разные — к каждому нужен был подход. Не через приказы, а через понимание.

Среди моих подчинённых была и та самая девушка. Всё, что я знал о ней поначалу: она выходила из Мариуполя в составе группы, путь был тяжёлым. Поэтому я относился к ней и к тем ребятам особенно мягко. Но довольно быстро стало заметно: её состояние значительно тяжелее, чем у остальных. Я узнал, что её муж находится в плену.

В то время у меня было много знакомых волонтёров, достаточно влиятельных. Многие вопросы решались звонком. Видя её подавленность, я решил помочь — хотя бы узнать что‑то о нём. Мне удалось подтвердить, что он жив и официально числится в списках пленных. Я искренне подумал, что это хорошая новость.

Но она отреагировала почти безразлично.

Позже, изучив её дело глубже, я узнал, что она уже в третий раз была замужем. Все её браки — с военными — закончились драмой, и нередко с насилием, причём инициатором была она. Мне было её жаль. Я пытался поддерживать её, сглаживать углы — в том числе потому, что она должна была выполнять боевые задачи, а заменить её было некем.

В разговорах она признавалась, что не знает, чего хочет от жизни. Единственное, что понимала точно — она не хочет быть в армии. Возможно, возвращение в деревню было бы для неё спасением, но уволиться она не могла.

При этом, зная, что её муж в плену, я видел её беспорядочную личную жизнь. Это не моё дело — но мне было больно за того парня, который там, и ничего об этом не знает. Стало очевидно: для неё это не имело значения.

Многие относились к ней агрессивно, не понимая, насколько у неё нестабильное состояние. Я, по крайней мере, не допускал, чтобы у неё было оружие на моих сменах. От неё часто звучали слова о том, что жизнь для неё ничего не значит. Эти слова задели меня особенно — в войне они звучат опасно и глупо одновременно.

Я недолго служил в той части и позже перешёл туда, где мог применить свои морские гражданские навыки. До последнего я пытался поддерживать всех, но её — особенно.

Через год мне сообщили, что она попала в аварию: вместе с очередным случайным мужчиной на скорости около 170 км/ч они влетели в столб. Это уже было не в моей зоне ответственности — у неё был свой командир. Но её прежние слова о бессмысленности жизни снова всплыли у меня в голове.

И вот — спустя четыре года — я снова увидел её в госпитале. В форме. Я подошёл и спросил, как она. Чёткого ответа не получил. Она узнала меня первой, но избегала взгляда. Рядом были молодые ребята, сопровождавшие её к врачу — меня они узнали сразу.

Десяти минут общения хватило, чтобы понять: стало только хуже. Ей нужна была помощь психолога ещё тогда, а сейчас — скорее психотерапевта. Я сказал ей несколько слов поддержки — и меня вызвали на приём.

Когда я вышел, её уже не было.

Я знаю номер её командира, мог бы позвонить и настоять на помощи. Но меня об этом не просили. И, честно говоря, её состояние говорит ещё и о другом — она сама ничего не хочет менять. Это её право.

Находясь в госпитале и видя десятки, сотни искалеченных людей, такое отношение к жизни кажется мне циничным и эгоистичным.

Когда‑то я попытался помочь. Но если человек не просит, а лишь манипулирует ради внимания — любая помощь будет обесценена.
гда-то я уже пытался. Не формально, не для галочки — по-настоящему.
Я слушал, искал возможности, звонил, узнавал, брал на себя больше, чем должен был.
Но с годами я понял простую и неприятную вещь:
если человек не просит о помощи, а лишь требует внимания — любая помощь будет обесценена.

Иногда мы путаем сострадание с обязанностью спасать.
Но спасение без запроса превращается в насилие — над собой и над другим.
Человек имеет право не хотеть меняться.
Имеет право не ценить жизнь.
Даже если это больно видеть.

Я больше не беру на себя то, что мне не принадлежит.
Не потому что стал черствым, а потому что научился уважать границы — и свои, и чужие.
Иногда самый честный выбор — остановиться.

Note translated in assistance with AI.
Today I want to share a story. It happened today, but it began back in the summer of 2022.

Despite everything happening around me, I finally decided to go through medical examinations at a military hospital. I arrived exactly on time. While waiting in line, I noticed a familiar face in uniform — a woman who once served in the unit where my military service began.

At first, I didn’t recognize her. Her face was filled with tears, her eyes empty and exhausted.

A bit of background.

When I was first drafted, I ended up in a very young unit. Many had just graduated from university, some were barely adults. Back then, there was chaos — no one really paid attention to biographies or skills; vacant positions simply had to be filled. To be honest, four years later, not much has changed.

The unit was large: young officers, ordinary sailors. I was older than almost everyone, except for the commander, who was about my age. Many came from other towns and villages, and I genuinely wanted to help my new colleagues — with housing, daily life, basic things. One of them even lived at my place for a while.

Once I settled into my role and began standing combat duty, it became important for me to truly know my people and build working shifts. We were all learning, but results and safety mattered most. Everyone was different — each person required understanding, not orders.

That woman was among my personnel. At first, all I knew was that she had escaped Mariupol as part of a group. The journey had been hard, so I treated her and the others gently. But it soon became clear that her condition was much worse than the rest. I learned that her husband was in captivity.

At the time, I knew many volunteers with influence. Some issues could be solved with a phone call. Seeing her state, I decided to help — at least to find out something about him. I managed to confirm that he was alive and officially listed as a prisoner. I truly believed this was good news.

She reacted with indifference.

Later, after learning more about her case, I discovered this was her third marriage. All her husbands were military men, and none of the marriages survived. There was a lot of drama and even violence — often initiated by her. I felt sorry for her. I tried to support her, to smooth things out — partly because she still had to perform her duties, and there was no one to replace her.

In conversations, she admitted she didn’t know what she wanted from life. The only thing she knew for sure was that she didn’t want to be in the army. Returning to her village might have saved her, but leaving wasn’t an option.

At the same time, knowing her husband was in captivity, I saw how chaotic her personal life was. It wasn’t my business — but I felt pain for the man who was imprisoned and unaware of it all. It became clear that it didn’t matter to her.

Many treated her aggressively, unable to see how unstable she was. At the very least, I made sure she never had a weapon during my shifts. She often said her life meant nothing. Those words affected me deeply — during war, they are both foolish and dangerous.

I didn’t serve long in that unit and later moved to a position closer to the sea, where I could use my civilian skills. Until the very end, I tried to support everyone — her especially.

A year later, I was told she had been in a car accident. Together with another random man, they crashed into a pole at around 170 km/h. It was no longer my responsibility — she had her own commander. But her words about life being meaningless stayed with me.

Four years later, I saw her again in the hospital. In uniform. I asked how she was. There was no clear answer. She recognized me first but avoided my gaze. Young soldiers accompanying her seemed to recognize me immediately.

Ten minutes were enough to understand: things had only gotten worse. She needed a psychologist back then; now, probably a psychotherapist. I said a few words of support — and was called in by the doctor.

When I came out, she was gone.

I know her commander’s number. I could have asked him to intervene. But no one asked me. And honestly, her condition also shows something else — she doesn’t want to change anything. That is her right.

Standing in a hospital among dozens, hundreds of broken people, such an attitude toward life feels cynical and selfish.

I tried to help once. But when a person doesn’t ask for help and only manipulates for attention, any help will inevitably be devalued.
Being in a military hospital, among dozens and hundreds of broken bodies,
I felt especially sharply how cynical the phrase
“I don’t care whether I live or not” can sound.

In a place where people cling to every breath,
indifference to life stops being just a personal tragedy —
it becomes painful noise.

I am not a judge.
But I know one thing for certain:
help imposed on someone who is not ready to accept it does not heal — it only creates an illusion of care.
Once, I already tried.
And if a person does not want to move toward life,
no external voice can take that step for them.

Sometimes responsibility is not intervention —
but knowing when to step back.